"Судный день", новая книга А.Попова

О "Судном дне" Александра Попова. Рецензия на книгу

Текст: Айвар Валеев

В «Издательстве Игоря Розина» вышла новая книга Александра Попова «Судный день», пожалуй, самая важная из множества написанных директором 31-го лицея.

В нее вошли четыре вещи (им трудно подобрать жанровое определение): собственно «Судный день», «Национальность математика», «Свежесть невежества» и «Прощеный чай».

Все они писались в сложный период жизни автора, апогеем которого стали два суда – за пощечину совершившему подлость человеку и за якобы посредничество во взятке.

Дела были громкие. Общественность выступила однозначно на стороне директора лицея. Суд по второму делу каким-то счастливым образом оправдал директора лицея. И вроде бы все закончилось хорошо. Это если смотреть со стороны.

Александр Евгеньевич – не тот человек, кто будет искать сочувствия и тем более жалости к себе. Более того, почему-то я думаю, что его, стопроцентного мужика (в добром смысле слова), эта жалость может покоробить. Поэтому трудно представить даже сейчас, по прошествии месяцев, чтобы он, к примеру, рассказал в интервью о том, что ему довелось пережить, с какой бездной зла пришлось столкнуться.

Собственно, и у книги не было такой цели. Как всякий пишущий, а следовательно, рефлексирующий человек, Попов постоянно делает какие-то заметки – для себя. Но процесс писания оказался, кстати, еще и родом психотерапии, если не сказать спасения. Важно было даже не излиться на бумаге. Но посмотреть на себя и все, что происходит, как бы со стороны – вот достойный способ сохраниться.

Попов столкнулся не просто с преследованием со стороны системы. В конце концов, преследуют не его одного – хотя чаще, наверное, за дело. А он же в высшей степени честный, причем в самом главном смысле этого слова. Для него история с уголовным делом и перспективой потери лицея – экзистенциальная драма. А впрочем, даже античная трагедия. С одной стороны человек, с другой – непонятная, но грозная машинерия, натурально – рок, судьба.

При всей нелепости обвинений – прежде всего нравственных – мы в какой-то момент понимаем: нечто подобное, скорее всего, должно было рано или поздно произойти. Ибо очень уж сильны «эстетические разногласия» Попова и всей практики нынешней нашей жизни – вообще и педагогической, в частности.

Многие коллеги с тихим ужасом, благоговейным любопытством, а иногда и с завистью смотрели, как он, например, говорил с чиновниками, как отвечал полиции на запрос о национальности учеников. Вообще как повседневно держал себя. И продолжает. В том иные видят фронду. А он и не думает кого-то дразнить или шокировать. Сказать, что у него в лицее национальность одна – математика, так же естественно для Попова, как выкурить сигарету. Он – наивный, родня вольтеровскому Простодушному. «Я играю в детские игры. Меня постоянно пытаются втянуть во взрослые забавы», – пишет Попов.

«Судный день» начинается с ощущения собственной смерти. Точнее, того, что происходит на следующий день. Довольно жесткая, но абсолютно искренняя для Попова метафора. В сущности, конец света для него тогда и состоялся, но жизнь-то продолжается – как абсурд.

Нам трудно представить себе Попова без его лицея, а ведь ему самому – тем более! Эти месяцы мытарств – отберут лицей или случится-таки чудо? – наполнены вязким веществом остановленного времени: недодуманные мысли и недопережитая боль.

И он отпускает свое сознание блуждать в этом кафкианском пространстве, цепляясь за ассоциации и созвучия. Попов вообще очень чуток к слову. Он его препарирует, катает на языке до нужного смысла. Текст получается гуттаперчевым, ершистым. Дискретность сознания передается короткими рублеными предложениями. Читатель подчас должен делать усилие, чтобы не потерять логику и смысл его «крохоток». Но в какой-то момент поддается их странному обаянию, научается доверять чужому тексту, как другому человеку, который не где-то сверху, а рядом.

Форма находит-таки содержание. Будто бы сами собой, устав от поисков, слова складываются в афоризмы. Есть даже вполне спелые. «Жил в суровых клизматических условиях». «Дров наломал, а тепла как не было, так и нет». «Если жизнь протекает хорошо, значит, дала трещину». «Извините, что говорю, когда вы перебиваете». Или еще: «Давайте не будем, а если будем, то давайте». Вот вообще маленький шедевр: «Человеком быть – самое большое наказание. Не быть – преступление».

Сквозь штриховку слов проступает реальные эпизоды жизни автора и его лицея. Например, как однажды в школу явились «психодерматологи», предложив тестировать детей и взрослых по отпечаткам пальцев. Что-то, наверное, искали… Он им и дал «пальчики» начальницы отдела кадров. Те аж приободрились: «Вас неудержимо тянет к мужчинам. С таким пороком школой руководить нельзя!»

Нам-то казалось, что мы поддерживаем его, но с той стороны это выглядело иначе. «Меня тогда все бросили. Их интересовало: чем упаду, орлом или решкой», – признается Попов.
Интересовало очень. Они не просто наблюдали. С ним работали. Однажды во время следствия – звонок на домашний. Голосом вице-премьера федерального правительства (!) ему выражают сочувствие и поддержку, обещают завтра же выгнать из власти тех, кто допустил беспредел. И тут же сообщают цену: пять миллионов. Взятку вымогают! Попов бы даже поверил, если бы не сумма запроса. И решил подыграть. На словах согласился. Звонки стали чаще, его уже поторапливали. Однажды он сделал вид, что ушел в глухой запой. На следующий же день в лицее явилась комиссия: надеялись поймать пьяным на работе.

«Враждебность ада абсолютно лишена логики… Ад – явление настоящего безумства», – резюмирует Попов. И добавляет без торжества: «Я чем-то задел адских…»

Попов не ограничивается констатацией наличия зла в мире. Он описывает его ключевую, определяющую функцию – разрушение: «Чертом быть просто, перечеркивай все – и станешь». И порой уже кажется, что разрушению подлежит все. И ничего с этим не поделаешь. Ни сил не хватит, ни веры.

Но парадоксальным образом у Попова есть соломинка. «Неприкосновенность школы – вещь очевидная, – пишет он. – Для меня школа – крепость Брестская». Школа в его системе образов и ценностей – самое главное понятие, почти как Родина или мать. Это и сущность, и методология, и лакмус. И шкала. Когда мир рушится, собирать его приходится из цифр и букв, как первокласснику – азбуку. Переосмысливая известную русскую истину, от учебы – с самых азов! – не зарекайся. Вне зависимости от твоего опыта, знаний или возраста – будь готов. Верно, тут и кроется смысл удивительного человеческого таланта Александра Евгеньевича.

Источник: